design
Elmuna.com
Отношения :: Отношение к Америке

Об отношении русских к Америке на рубеже тысячелетий.

Из повести "Закуси горе луковицей" Валерия Николаева.

(глава 23. В гостях)

В доме у Моховых Некрасовы оказались впервые. Чистота, простота и уют приятно удивили их. Виктор, муж Дарьи, был по-хмельному радушен. Он помог вкатить коляску в дом. Пока Зоя протирала ее шины, Володя спросил его.

– Витя, что за гости у вас, кем работают, чем интересуются?

Тот махнул рукой.

– Да мужики как мужики. Дядька – иностранную литературу преподает в Ростове, а его приятель – русскую литературу в Америке. Американец он.

– Вот так компания! – воскликнул Володя. – Как бы языком не намолоть чего лишнего. А то и гостям вашим будет встреча не в радость, да и мне за помол перепадет.

– Ничего-ничего, – успокоил его Виктор. – Говори что думаешь. Лицемеров они и в городе наслушаются.

В зале посреди комнаты стоял празднично накрытый стол. Фото с него украсило бы любую кулинарную книгу. Трехъярусный бисквитный торт поражал своим великолепием.

– Ай да хозяйка! – не удержался от восторженного возгласа Володя. – Не торт, а сказка!

С дивана поднялись два господина. Первый, если бы не белый костюм, вполне мог бы сойти за Чингиз-хана в свою серебряную пору: невысокий, слегка сутулый, седеющие пряди собраны в короткий хвост, лунные струи обтекают его бакенбарды, подбородок, глаза с усталым прищуром. "Сразу видно: американец", – решила Зоя.

Второй лет на десять моложе своего приятеля, одет более подходяще для села: в потертый джинсовый костюм. Был он выше среднего роста, с темно-рыжими волосами и такими же рыжими усиками, с бровями цвета спелой пшеницы, нависающими над золотыми ободками очков. Оба приветливо улыбались. Виктор представил им гостей.

– Наши соседи: Зоя и Владимир. А это – мой дядя Семен Викторович, – коснулся он рукава Чингиз-хана.

"Вот как!" – удивилась Зоя.

Тот галантно кивнул ей и пожал руку Володе.

– И Джимми Филдс, – Виктор указал на американца, – наш гость.

Джимми взял её запястье в свою ладонь.

– Вы очаровательны. Я потрясён, – с легким акцентом произнес он.

И, глубоко склонившись, губами коснулся ее руки. Затем пожал руку Володе.

Обменявшись любезностями, Некрасовы сели поодаль от стола. Виктор предложил Зое стакан компота, мужчинам налил по рюмке водки. Мужчины выпили, взяли по ломтику солёного сала.

Семен Викторович несколько смущенно сказал:

– Владимир, когда мы с Джеймсом услышали о вашей семье, то, не сговариваясь, захотели увидеть вас. Как говорится, какого гостя позовешь, с тем и побеседуешь.

– Спасибо за честь. Рад случаю пообщаться с вами.

– Владимир, я льщу себя надеждой, что у нас будет интересный разговор.

– Надеюсь, – ответил тот.

– Да-да, я тоже, – Джимми приподнял пальцем дужку очков. – Мы были очень удивлены, что вы, получив такое серьезное ранение, своими руками начали строить дом. Откуда взялось это решение?

– Да от скуки, пожалуй, ну и от нужды, конечно.

– Но это же вам, как бы точнее выразиться, не совсем с руки, – вступил в беседу Мохов-старший. – Можно же было подождать более благоприятной ситуации, так?

– Пока ноги отрастут? – пошутил Некрасов. – Пустое дело. А подходящую ситуацию мы стараемся создавать сами.

– Похвально, – щипнул свой ус Джимми. – Владимир, не за горами то время, когда вы сможете свободно путешествовать по миру. Вы рады этому?

– С нашим достатком еще очень долгое время можно будет совершать турне разве что в пределах области.

– Вероятно. Но неужели вы не чувствуете, что все качественно меняется? – спросил Джеймс.

– Есть такое ощущение.

– О преобразованиях в России я всегда с воодушевлением рассказываю своим слушателям. Начать реформы – смелое решение вашего руководства.

– Решение-то смелое, не спорю, а вот реализация, – вздохнул Володя, – пребестолковейшая.

– Вы не справедливы в своей оценке. Все мировое сообщество…

– Джимми, – перебил его Володя, – давайте без общих фраз. Вот вы лично были бы воодушевлены, если бы спор мировых систем решился в нашу пользу?

Джеймс растерянно пожал плечами.

– Вы имеете ввиду…

– Да-да, – уточнил Владимир. – Если бы, скажем, ваш президент проникся идеями коммунизма и, по сути, без боя сдал вашу страну своему идейному противнику, то есть нам.

Филдс обескуражено развел руками. Семен Викторович поспешил к нему на выручку.

– Вы не о том говорите. Ведь это совершенно разные вещи. Коммунизм – путь в никуда…

– Вас не устраивает недостижимая, словно горизонт, цель? – спросил Володя.

– Она вообще ошибочна. Но об этом позже. Джимми оценивает перестройку по факту: Россия стала другой. Или вы с этим не согласны?

– Да, страна изменилась. Но это все, – в лице Некрасова появилось ожесточение. Он широко раскинул руки, – не перестройка, а разрушение всего нашего дома, всей экономики. Всего-то и нужно было – перемен в сознании. И, прежде всего, в головах правящей элиты. Следовало избавиться всего лишь от некоторых стереотипов. А мы – ну! крушить и растаскивать. А итог? – Тысячи мертвых заводов, фабрик, разоренных колхозов, опустевших деревень. Миллионы беспризорников, бомжей, ученые со смешной зарплатой… Мы лишились, чуть ли не всего, что у нас было оригинального, самобытного. Привести такую мощную державу с тысячелетней историей к полной нищете мог любой не просыхающий от пьянства дворник. Так что, извините, это – не перестройка, а преступление.

– Владимир, по-настоящему революционные преобразования в экономике, – старался быть убедительным американец, – всегда болезненны. Вам сейчас, бесспорно, трудно, но и мы, и Европа – с вами. Только держитесь за нас.

– Держалась и кобыла за оглобли, пока не упала, – усмехнулся Володя. – Можно подумать, вы предлагаете нам новые материалы, высокие технологии. Нет же? Сплавляете нам всякий ширпотреб да продукты, извините, более чем сомнительного качества.

– Владимир, а предоставляемые нами кредиты, разве это не помощь? А компьютеры – не технологии?

– Джимми, я надеюсь, вы и условия помните, на которых даете нам деньги? А бытовые компьютеры – это детские игрушки. Я что-то пока не слышал, чтобы при вашем содействии переоснастили хоть одно крупное предприятие по-настоящему современным оборудованием. Полагаться на вас было бы непростительной глупостью, даже идиотизмом.

*****************

Начал Филдс.

– Мы с вами не договорили, – обратился он к Володе. – Как я понял, вы не удовлетворены ни нашей помощью, ни происходящими в стране переменами.

– Еще как не удовлетворен.

– И что же вас не устраивает? – придвинулся ближе Семен Викторович.

– Мне не понравилось, что мою страну разорвали на лоскуты, как шкуру прирученной, а потом из бахвальства прирезанной оленихи. Кстати, это и есть одна из причин "революционных", а по сути анархических преобразований в экономике.

Некрасов сложил руки на груди.

– Вы намекаете, что такая держава могла рухнуть из-за поспешного решения трех подвыпивших мужиков? – саркастически прищурился Семен Викторович.

– В роковые минуты истории все возможно. А сговор этих упившихся до беспамятства удельных князьков – удар исподтишка, предательский удар.

– Владимир, не будьте пессимистом! – воскликнул Семен Викторович. – Поверьте, страна уже поднимается.

– Угу. Из положения лежа – на четвереньки, – добавил Володя.

Джеймс улыбнулся.

– А вы бы хотели, чтобы ничего не менялось?

– Вовсе нет, – ответил Некрасов. – Добрые перемены никому не повредят.

– А вам, наверно, хочется уже сегодня жить, как в Америке, – ухмыльнулся ростовчанин, – без потерь и огорчений?

– Ну, уж нет, – запротестовал Володя. – Чего-чего, а их образ жизни мне особенно не по душе. И, кстати, американская мечта меня тоже не вдохновляет.

У Джеймса лишь на мгновенье приподнялись брови, зато лицо его друга приняло вызывающее выражение.

– Вы считаете, что мечты наших народов имеют принципиальные различия? – спросил Филдс.

– Считаю. И вот в чем, – ударил пальцем по невидимой клавише Некрасов. Если не ошибаюсь, мечта американца – выявить свои способности и таланты и, пользуясь ими, непременно разбогатеть. Русский же человек, я считаю, менее практичен и более сентиментален. Поэтому, обнаружив свой дар, он, как правило, старается возвысить его до творчества и, развивая его, стремится не столько к выгоде, сколько к удовольствию доставить радость себе и людям.

– Да, любопытно, – изрёк американец и, жестом пресекая попытку ростовчанина перебить его, спросил Некрасова:

– Владимир, так вы желаете, чтобы Россия так и осталась вольной медведицей?

– …худой, дикой и дурно пахнущей, – со вкусом добавил Семен Викторович.

Володя с веселым изумлением посмотрел на него.

– Кажется, у нас на одного американца стало больше…

– Не надо острить, – с кислой гримасой на лице отмахнулся Мохов-старший. – Я совершенно не разделяю причину вашей неприязни к Америке. По моему убеждению, у русских сейчас просто нет почвы для недоверия к ней. Она уже не раз оказывала нам свою бескорыстную помощь.

– Угу. У корысти всегда рожа бескорыстна, – заметил Владимир. – А моя нелюбовь, Семен Викторович, легко объяснима. В отличие от вас, я не забыл, что развалом моей страны и всей этой кровавой смутой мы обязаны не только нашим недоумкам, но и цэрэушникам.

– И хорошо, что помогли! – чуть ли не подпрыгнул ростовчанин. – Можно сказать, что нам повезло! Крупно повезло! Наше общество стало гораздо открытей. Раньше, например, пригласить кого-нибудь или съездить, скажем, во Францию было не легче, чем попасть в отряд космонавтов. Или не правда?

– Правда. А точнее, часть правды, которую вы захотели принять.

– Ну, допустим. Но ведь теперь никаких проблем: пожалуйста, езжайте. И все благодаря тому, что мы вступили на путь демократии. И заметьте, Америка в числе первых протянула нам руку. Кстати, вспомните ее историю: скольким беженцам она стала родиной. Нет, что ни говорите, а эта страна – воистину колыбель демократии! – с неуместным пафосом закончил оппонент Некрасова.

– Хм. А мне так не кажется, – возразил Владимир. – С чего начиналась Америка, мы помним. Судя по всему, дух былого авантюризма еще не выветрился из нее. Если она – колыбель демократии, прибежище изгнанников и талантов, так пусть бы и жила по этим принципам. А то ведь она с маниакальной настойчивостью старается уложить в свою люльку всех и каждого, без разбора и потом ещё кое-кого укоротить.

– Это в вас говорит военный, – продирижировал пальцем Семен Викторович.

– Возможно. Но русский военный.

– Владимир, – американец нервно щипнул свой ус, – вы же понимаете, что моя страна как реальный гарант демократии просто обязана лезть в драку. Такова природа, если хотите, тактика поведения любого вожака, будь то звериной стаи или человеческого сообщества.

– Кстати, о зверях, – оживился Володя. – Америка у меня давно уже ассоциируется с одним мифическим животным.

– И с каким же, интересно?

– Боюсь, вам это не слишком понравится.

– Ничего, я не изнеженная девка. Говорите, – заявил Филдс.

– Добро. Так вот, когда я слышу о вмешательстве Америки в дела других стран, у меня тотчас возникает перед глазами огромный клыкастый вепрь.

– Вепрь? – с удивлением переспросил американец.

– Да, – подтвердил Некрасов, – дикий кабан.

– О-о! – оскорбленно воскликнул Джимми. – Какие у вас странные представления о моей стране. Не вижу ничего общего.

– Это с непривычки, – улыбнулся Володя.

– Владимир, это уж слишком, – стиснув зубы, заметил Семен Викторович. – Создаётся впечатление, что вы глумитесь над патриотизмом нашего гостя.

– Ничуть. Я, как вы понимаете, не дипломат, поэтому и говорю, что думаю, без обиняков. Если, конечно, это оскорбляет ваш тонкий слух, давайте говорить о погоде.

– Нет-нет, – запротестовал Джимми. – Я предпочитаю острый диалог. Мне не все приятно слышать, но я переживу это. И мне важно знать, о чем вы на самом деле думаете в России. Развивайте свою мысль, Владимир, не стесняйтесь. Я тоже буду откровенен, обещаю.

– Хорошо, Джимми. Договорились. Так вот, о вепре. Обычно я вижу такую картину.

Как правило, в заповедных местах неожиданно появляется по-настоящему огромный, уверенный в своей силе зверь. Он всеяден. И, как все кабаны, патологически ненасытен. Он подрывает корни редких деревьев, жрет выпавших из гнезд птенцов, опустошает огороды. Любит искать трюфели даже там, где их и быть-то не должно. И это, несмотря на свой отменный нюх,

Кабан то повизгивает, то благодушно похрюкивает, в особенности, если кто-нибудь почесывает ему брюхо. К слову, прихвостней у него немало. Его удаче способствует и то, что он исключительно бесцеремонен. Сует свое рыло и в муравейники, и в норы, и в чужие корыта, одним словом, повсюду. И ест, ест, ест.

Если же ненароком с ним что-нибудь случается, то визгу – на весь белый свет. А когда кабан вдруг замечает, что его перестают бояться, тогда он затевает драку. Он, конечно, может подчинить себе многих, но обуздать свою жадность – никогда.

У Джеймса совершенно непроизвольно появилась брезгливая гримаса.

– Однако неприглядную картинку вы нарисовали, – произнес он. – Вы по-прежнему считаете нас врагами?

– Не врагами, но, безусловно, потенциальным противником, – ответил Некрасов.

– И это несмотря на все наши шаги, навстречу друг другу? – с недоумением спросил Филдс.

– Джимми, позвольте сделать уточнение. Вы – снизошли повернуться в нашу сторону и только, а шагали-то, в основном, мы. Мы сдали вам карты своих позиционных районов, сократили массу вооружения, которое даже не подпадало под статьи договоров; наша разведка раскрыла уйму своих секретов, и еще мы сделали десятки односторонних уступок. Не так ли?

– Ну, допустим.

– А теперь вспомните, как часто ваши первые лица страны своими недружественными акциями и заявлениями убеждали и убеждают нас, что вы рассматриваете нас как противника и лишь в редких случаях как партнёра.

Так что, как бы радостно ни похлопывали друг друга по плечам руководители наших государств, какие бы радужные пузыри ни пускали политики по поводу всевозможных перспектив нашего взаимодействия, я не сомневаюсь, что это всего лишь лицедейство. И что Америка приложит максимум усилий для того, чтобы удерживать нас в том интересном положении, о котором я упомянул ранее, как можно дольше. Ведь, правда?

Джимми усмехнулся.

– Не знаю. Но по логике вещей, да. Чтобы оставаться чемпионом, не обязательно всякий раз драться, можно быть и единственным в своей весовой категории.

Семен Викторович сломал ноготь и достал перочинный нож.

– И с этой точки зрения, – подперев скулу большим пальцем, размышлял Володя, – нищими мы вам нравимся куда больше, чем прежде.

Джеймс чуть пожал плечами, мол, не исключено. Все с интересом слушали их непривычно откровенный разговор. Оппоненты немного раскраснелись.

– Джимми, – спросил Володя, – а что вы думаете о китайских реформах? Ведь успехи у Китая более чем внушительные. Вас это не воодушевляет?

– Нет, не особенно. Понимаете, у них все своеобразно, я бы сказал, слишком по-китайски, – коротко рассмеялся Филдс. – И потом их переустройство затронуло не все сферы. Огорчает то, что они не сменили идеологические ориентиры.

– Чего же тут жалеть? Социализм не так уж плох. К тому же китайцы доказали его жизнестойкость.

– Владимир, – подался вперед американец, – пока Китай будет оставаться приверженцем коммунистического учения, противостояние не исчезнет.

– У государств с амбициями всегда найдется повод для разногласий, – возразил Некрасов.

– Это правда, – сказал Джеймс. – Но почему вы уверены, что социализм не плох?

– А вот почему. Социализм – это не просто альтернативная политическая система, а попытка идеалистов создать общество, в котором основа человеческих отношений – бескорыстье. В таком обществе естественны и органичны порядочность, деликатность, щедрость, прямодушие, доброта, то есть все то, что мешает индивиду преуспеть при капитализме. И практика показала, что кое-какие успехи у нас уже были. Если же порой нас и одолевала корысть, то мы стыдились этого и стремились пересилить свою слабость. И в том, что алчность не может быть нормой человеческого сосуществования, идеалисты, несомненно, правы. В этом отношении данные системы полярны друг другу. Я думаю, что пройдет несколько поколений и люди вернутся к ценностям социализма. Потому что капитализм рано или поздно себя сожрет.

– Любая попытка создать совершенного человека обречена на провал, – заметил Семен Викторович. – Нельзя идти против натуры человеческой.

– Можно и нужно! – решительно возразил ему Некрасов. – Подавить в человеке низость и жадность – это задачка куда сложней, чем вырастить демократию. Потому что в основе большинства процессов, протекающих в обществе, лежат деньги. А деньги питают жадность.

– От неукротимого стремления удовлетворить свои желания избавиться невозможно, – продолжал упорствовать Мохов-старший.

– Не уверен, – задумчиво проговорил Володя. – И согласитесь, научить человека жить заботой об обществе, о своем духовном здоровье – все равно, что научить его летать. А возвести в абсолют его эгоизм, дать волю его алчности и амбициям – значит, оставить его барахтаться в грязи. А для человека это позорно.

Валерий Николаев



Besucherzahler myspace com
счетчик посещений